Неточные совпадения
Он в
том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел
и мух давил.
Всё было просто: пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил;
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года:
Старик, имея много дел,
В иные книги не
глядел.
Так мысль ее далече бродит:
Забыт
и свет
и шумный бал,
А глаз меж
тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там такое?» —
«Ну, что бы ни было,
гляди…
В
той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней
и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он
глядел нельзя прилежней,
Но
и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И —
и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон…
И недвижим остался он.
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог,
А между
тем притворным хладом
Вооружать
и речь
и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив,
то весел вновь;
Но
тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она
глядит ему в лицо.
«Что с вами?» — «Так». —
И на крыльцо.
Еще страшней, еще чуднее:
Вот рак верхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мельница вприсядку пляшет
И крыльями трещит
и машет;
Лай, хохот, пенье, свист
и хлоп,
Людская молвь
и конский топ!
Но что подумала Татьяна,
Когда узнала меж гостей
Того, кто мил
и страшен ей,
Героя нашего романа!
Онегин за столом сидит
И в дверь украдкою
глядит.
И долго, будто сквозь тумана,
Она
глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит в опустелый сад…
Нигде, ни в чем ей нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам,
И сердце рвется пополам.
Татьяна любопытным взором
На воск потопленный
глядит:
Он чудно вылитым узором
Ей что-то чудное гласит;
Из блюда, полного водою,
Выходят кольца чередою;
И вынулось колечко ей
Под песенку старинных дней:
«Там мужички-то всё богаты,
Гребут лопатой серебро;
Кому поем,
тому добро
И слава!» Но сулит утраты
Сей песни жалостный напев;
Милей кошурка сердцу дев.
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На
ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина
глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «Жена моя».
Но дружбы нет
и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.
Мы все
глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно,
Нам чувство дико
и смешно.
Сноснее многих был Евгений;
Хоть он людей, конечно, знал
И вообще их презирал, —
Но (правил нет без исключений)
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.
В
ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего не могу
и говорить,
гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
— Ведь тут не мудрость какая, — сказал Петрушка,
глядя искоса, — окроме
того, что, спустясь с горы, взять попрямей, ничего больше
и нет.
Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне
и равнодушно
гляжу на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно, мне не смешно,
и то, что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех
и немолчные речи,
то скользит теперь мимо,
и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! о моя свежесть!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за
того только, что попался начальник не
того… Что ж это? Ведь если на это
глядеть, тогда
и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Но в продолжение
того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями
и бессонницей, угощая усердно Ноздрева
и всю родню его,
и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть,
и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета,
и пересвистывались вдали отдаленные петухи,
и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса
и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Частями стал выказываться господский дом
и наконец
глянул весь в
том месте, где цепь изб прервалась
и наместо их остался пустырем огород или капустник, обнесенный низкою, местами изломанною городьбою.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар
и прибавил к
тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя
того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал,
глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Кажется, как будто ее мало заботило
то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к
тому философическому разряду людей, которые, имея
и чувства,
и мысли,
и ум, живут как-то вполовину, на жизнь
глядят вполглаза
и, видя возмутительные тревоги
и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок
и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам
и разорванным плотинам —
глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем
и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы
глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на
ту или другую сторону.
Иногда,
глядя с крыльца на двор
и на пруд, говорил он о
том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки,
и чтобы в них сидели купцы
и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян.
Так
и Чичикову заметилось все в
тот вечер:
и эта малая, неприхотливо убранная комнатка,
и добродушное выраженье, воцарившееся в лице хозяина,
и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком,
и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу,
и фырканье Ярба,
и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь его», —
и веселые свечки,
и сверчок в углу,
и стеклянная дверь,
и весенняя ночь, которая оттоле на них
глядела, облокотясь на вершины дерев, из чащи которых высвистывали весенние соловьи.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков
и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза
и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий
и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе
и в силу такого неповорота редко
глядел на
того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
И был он похож на
того рассеянного ученика, который
глядит в книгу, но в
то же время видит
и фигу, подставленную ему товарищем.
У подошвы этого возвышения,
и частию по самому скату, темнели вдоль
и поперек серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по каким причинам, в
ту же минуту принялся считать
и насчитал более двухсот; нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде
глядело только одно бревно.
Правда, в таком характере есть уже что-то отталкивающее,
и тот же читатель, который на жизненной своей дороге будет дружен с таким человеком, будет водить с ним хлеб-соль
и проводить приятно время, станет
глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы.
Во время покосов не
глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос
и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он
глядел вместо
того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он
глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать,
и глядя в
то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном
и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными
глядеть на все,
и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то
и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы
и поквитались с ним: он вам,
и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что
глядеть на
то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.
— Ну, решаться в банк значит подвергаться неизвестности, — говорил Чичиков
и между
тем взглянул искоса на бывшие в руках у него карты. Обе талии ему показались очень похожими на искусственные,
и самый крап
глядел весьма подозрительно.
Во время уборки хлебов не
глядел он на
то, как складывали снопы копнами, крестами, а иногда
и просто шишом.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать —
и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру
того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами
и язык не ворочается, как сова, сидишь,
глядя на всех, — право
и эдак все.
Учитель очень внимательно
глядел на разговаривающих
и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в
ту же минуту открывал рот
и смеялся с усердием.
— А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! — брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о
том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак
и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него
глядя.
— Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он
глядит теперь на предметы,
то есть, поймите меня, как бы это вам сказать,
то есть лучше сказать: что он любит
и что не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания
и, так сказать, мечты, если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…
Он робко
глянул на Авдотью Романовну: но
и в этом надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности
и дружества, такое полное
и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов
и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а
то уж слишком стало конфузливо.
Порфирий вышел, как-то согнувшись
и как бы избегая
глядеть на Раскольникова. Раскольников подошел к окну
и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда, по расчету,
тот выйдет на улицу
и отойдет подальше. Затем поспешно вышел
и сам из комнаты.
Затем, с
тою же медлительностью, стал рассматривать растрепанную, небритую
и нечесаную фигуру Разумихина, который в свою очередь дерзко-вопросительно
глядел ему прямо в глаза, не двигаясь с места.
Что же касается до Софьи Семеновны лично,
то в настоящее время я смотрю на ее действия как на энергический
и олицетворенный протест против устройства общества
и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь, на нее
глядя!
Когда он очнулся,
то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек с желтым стаканом, наполненным желтою водою,
и что Никодим Фомич стоит перед ним
и пристально
глядит на него; он встал со стула.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову
и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (
то есть это будет ровно пять суток назад
тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню,
и вот-с,
глядите на меня, все!
— Да-да-да! Не беспокойтесь! Время терпит, время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад
и вперед около стола, но как-то без всякой цели, как бы кидаясь
то к окну,
то к бюро,
то опять к столу,
то избегая подозрительного взгляда Раскольникова,
то вдруг сам останавливаясь на месте
и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась при этом его маленькая, толстенькая
и круглая фигурка, как будто мячик, катавшийся в разные стороны
и тотчас отскакивавший от всех стен
и углов.
— Ты убивец, — произнес
тот, еще раздельнее
и внушительнее
и как бы с улыбкой какого-то ненавистного торжества,
и опять прямо
глянул в бледное лицо Раскольникова
и в его помертвевшие глаза.
— Неужели уж так плохо? Да ты, брат, нашего брата перещеголял, — прибавил он,
глядя на лохмотья Раскольникова. — Да садись же, устал небось! —
и когда
тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.
Вечером
того же дня, когда уже заперли казармы, Раскольников лежал на нарах
и думал о ней. В этот день ему даже показалось, что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже
глядели на него иначе. Он даже сам заговаривал с ними,
и ему отвечали ласково. Он припомнил теперь это, но ведь так
и должно было быть: разве не должно теперь все измениться?
«А ведь точно они боятся меня», — подумал сам про себя Раскольников, исподлобья
глядя на мать
и сестру. Пульхерия Александровна действительно, чем больше молчала,
тем больше
и робела.
Соня осмотрелась кругом. Все
глядели на нее с такими ужасными, строгими, насмешливыми, ненавистными лицами. Она взглянула на Раскольникова…
тот стоял у стены, сложив накрест руки,
и огненным взглядом смотрел на нее.
— До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, — выл
тот же женский голос, уже подле Афросиньюшки, — анамнясь удавиться тоже хотела, с веревки сняли. Пошла я теперь в лавочку, девчоночку при ней
глядеть оставила, — ан вот
и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живет, второй дом с краю, вот тут…
А сверстничек, а старичок
Иной,
глядя на
тот скачок
И разрушаясь в ветхой коже,
Чай, приговаривал: — Ах! если бы мне тоже!
Ударюсь об заклад, что вздор;
И если б не к лицу, не нужно перевязки;
А
то не вздор, что вам не избежать огласки:
На смех,
того гляди, подымет Чацкий вас;
И Скалозуб как свой хохол закру́тит,
Расскажет обморок, прибавит сто прикрас;
Шутить
и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
Скорее в обморок, теперь оно в порядке,
Важнее давишной причина есть
тому,
Вот наконец решение загадке!
Вот я пожертвован кому!
Не знаю, как в себе я бешенство умерил!
Глядел,
и видел,
и не верил!
А милый, для кого забыт
И прежний друг,
и женский страх
и стыд, —
За двери прячется, боится быть в ответе.
Ах! как игру судьбы постичь?
Людей с душой гонительница, бич! —
Молчалины блаженствуют на свете!